*Лена говорит, чем мы юнее – тем ближе к сказкам. Если я правильно толкую: тем естественнее для нас выглядит невероятное. Скажи мне Лена, как нас угораздило к двадцати двум настолько отдалиться от фольклора?

На фольклорный такой манер

ты произносишь, хоть вроде нем:

Был заколдован и был никем,

потому что такая тебе очень свойственна греза.

И творожный клубничный крем – как от ссадин и от проблем -

Ты достал мне с неба,«ну вперед, растает сейчас с мороза».

Я соскучилась по глюкозе и нашей старой солнечной борозде

Я искала сильно, но, блин,

нигде.

Он произносит в фольклорном тоне:

я просидел по тебе полночи на крупном стоуне,

В двух сантиметрах от пропасти, Люба, запомни,

я просидел.

Слушай. Я сама провожу по полночи с чертями собачьими

Я просижу до пяти в интернете, и только к утру заплачу.

- Все я учту! все я почту! все это много значит!

- дочиста в море, как мы, отбеливать

злую мечту.

*«В книгах люди всегда наживают богатства, а я убедился, что могу делать все, что делают герои книг» (с). Френсис Скотт Фицджеральд.

*С Виктором Шкловским постоянно возникают неполадки. В своих словах воспроизвести принадлежащие ему замечания – это нет проблем, но точной фразы никогда не найти заново в тексте. Воспоминания о том, где она была расположена, постоянно обманывают. Чтобы с чем-то заново встретиться, требуется просматривать текст страницу за страницей, борясь с возникающей огромной досадой на это упражнение. Куда он прячет от меня все нужные, своевременнейшие цитаты? Не на пустом же месте возникает вся эта путаница! На отсутствии упорядоченной структуры текста, я думаю (получил, да?).

*Файл, заведенный для ноябрьских записей, набирает вес, поправляется медленно. Заметки, истории и впечатления каждого дня погибают в вечерней воде для умывания. А размышления на две основные, созревшие темы я набираю всегда тем молекулярным кеглем, которым малотиражные издания указывают свои тиражи. Куда же файлу вырасти.

*Незаметно даже дождь перестал возмущать. В конце сентября все ещё тревожились, когда слышалась дробь по карнизу. Теперь мы другие. Неуязвимые, каменные как врачи, и запросто наблюдаем, как яростно тупит на наших глазах какой-то слабоумный барабанщик. По утрам чищу сапоги при словах из последнего стихотворения Инги Павловой «погода петроградская блядская».

* Никто не знает, как подойти к вопросу. Откладывают до последнего. Вначале он рассчитывает спросить: «Скажи, а тебе не надоело быть со мной?», но со временем решает выразиться немного точнее. И произносит: «Мне надоело быть с тобой. Ничего не говори».

*«Cамая важная встреча человека - это его встреча с собственными детьми» (с)

*Я напыщенна и важна
Выгляжу так, будто знаю, для чего рождена,
И что рождена не без крупной мысли.
А на самом деле, уж не холостой ли это
Выстрел?

*Ты такой серный, что можешь чиркнуть
и о подошву, и об рукав -
Оно зажжется.
Когда мы долго не видались -
Ты вспомни, как там у метро, любовь подолгу стережется.
Но не встречается.
Я тоже знаю, как земля качается,
Как просит золотого солнца.
Я тоже знаю, как печалиться…

И мы придем потом друг к другу
серые,
Утлые и затрапезные
«Я так болезненно тебя люблю, но я не лезу!
Я просто с твоим сердцем
приду поговорю».

(должна быть ещё одна строфа)

15 ноября 2009

*Я опрокинула чашку чая на Бродского. Как вы думаете, значит ли это, что он мной уже символически побежден? J))

*Бока наши исполосованы горем зимним,
Как хулахупом.
Мы крутим железный город на поясе,
Поминутно ужасаемся уронить.
Сидя за сладким бордовым супом, как у
Бокала морского бордового вина
Мы вычисляем, какая же сторона –
Теперь ближе до солнца?
Задняя или передняя?
Вечером она
снимает в кухне передник, становится бережна и нежна
Но вцелом это не помогает.

19 ноября 2009

*Такси тормозит, становясь на фары, вскакивая на дыбы
«Мне здесь так каверзно и неловко,
любые деньги – взамен судьбы,
В другое место, в другие люди, другой бы кровки».
Давай – беги, все светофоры красные, молчат закрытыми дверьми,
Появляются у входа охраняющими людьми, никакого выхода не назначено, черт возьми.

Давай беги, через томатные цвета, через салатные цвета,
где-то наверно кончатся закрытые ворота, и взайдут Сияющие Врата.

В тех местах, где у моря плоская заканчивается простынка,
вернее её расшитая маками кайма
Я сначала спрошу у Ангелов, как им слышно?
Если скажут сносно, то остановлю сама.

*Пустой сосуд можно наполнить, а вот полному уже не воспринять. Но мы-то с вами, конечно, не полны до краев, и хорошо.

*Стараюсь научиться жить по собственному представлению и отучиться от нажитого чужого опыта. Люди, как правило, гораздо проворнее наживают чужой жизненный хлам, чем свой. Вернее, он оказывается собран к тому времени, когда ещё не существует собственного «плота, свитого из песен и слов», опыта.

В паутине родительского наследства – тревожности, опасливости, угнетенности я периодически проваливаюсь под кат недели на две. И не вызволить оттуда, сколько по мне не кликай. В остальное время я справляюсь со своей наследственностью, социальной и психологической, я справляюсь, ненавидя всей душой это основное явление эволюции – возможность передавать себя следующим за тобой. Мне не нужно родительского багажного чемодана! Груза неразвитости, слепоты, эмоциональной некомпетентности, глухой бессознанки, жизни на автомате 24 часа в сутки. Выходит, отказываться от семейного воспитания, по идее призванного сохранить мне жизнь, а объективно – разрушающего меня, мне придется всю оставшуюся жизнь. Находить по углам и возвращать даренное, отговаривать себя от использования подручных вещей, вместо них приобретать, отыскивать, создавать новые, свои.

И вообще, мне требуется рассчитать свои собственные параметры, потому что я не влезаю ни в какие общепринятые, сторонние. Понимаю это, поскольку чувствую: многие опять мною недовольны. По чужим критериям я нехороша, в частном ли одном проявлении, или генерально. А по-своему думая, я считаю, что не так. Я собою в последнее время горда, у меня многое идет по плану. Я совершенно сознательно живу, я чувствую свою душу как постоянно присутствующую, и как работающую, не замирающую. Это своего рода огромное счастье.

*Зрелые люди, если они одиноки, бывают несчастливыми более всех остальных, и они не то чтобы не научают тебя жить по сердцу – они разучают.

«Так, утром вдруг пришло в голову , что любовь напоминает лошадиные скачки.
Сначала надо полюбить лошадь». (с)

*Недоброжелательность, если она высказана вслух, оставляет сидеть на месте, отвечать, разбираться, говорить и взаимодействовать. А от равнодушия, стоит его заподозрить, вскакиваешь, дернувшись электрически. Как? К-какк?- прыгает, мечется разряд… думаю, только от равнодушия и уходят люди. И оно, безразличие, – это как самый тяжелый прием, которым один человек может повредить другому. Это сильнодействующая отрава, она косит людей по ногам. Так вот, уходить от равнодушия нужно, потому что полезно выходить из пустоты. Когда покидают пустое пространство – разве это называется «уйти»? Покинув пустоту, можно только лишь прийти куда-то. Поэтому, давайте честно, «уходить» в этом случае не значит уходить.

О живенькой смерти
По горке вниз на горлышке
скатиться
Вы разрешите вас отвлечь и обратиться?
Вы мой бутылочный король, короновАнный
Я нынче так больна, что в одиночку не достичь
До ванной.

Мои стеклянные сережки и глаза
разбросаны в столовой
Давайте снова в полночь на торгашской, но Садовой,
Зажженной, но погасшей,
на живенькой, но смерти
Открыто?
Заперто?
Пойдите и проверьте!

6 декабря 2009

Специально для моей Избранной рады примечание: я не злоупотребляю ничем:))), тут использован прием художественного преувеличения ))

*Ответ на вопрос «как дела» носит сиюсекундный характер, и в последнее время так вертляв, что нет угла, где его можно прижать и пощупать. Никому не могу дать честного ответа, оттого и не отвечаю. Мысли покидают меня скоро и ловко, как чаинки, уходя в места меньшего давления. Штопайте носки, аромат убегает. Закрывайте двери – не дует ( эх, если бы дуло!) – выветривается!

*Клокочет кулер, давится кранчик. Мечите бисер в жк экранчик. Зарывайте глаза – отскакивает. А потом глаза заволакивает. До бедного бога не дойти в понедельник утром, когда перед собором продажа зимнего мороженого, которое холоднее летнего градусов на сто, и поэтому должна быть скидка. А скидки не дают тем, кто любит скидки. Потому что ты сначала найди, за что тебе скидка, чем ты хуже и младше других, а потом мы подумаем. А ты не хуже и не младше по росту, а такой же как все, и тужить тебе придется со всеми вместе, и со всеми вместе праздновать. Поэтому и жизнь твоя по цене любой жизни, и не «ох..ели», а «разбежался»! И не ты прав, а я прав, и не мельтеши, а люби крупные, дорого стоящие мысли. Вот и я говорю, от бога мы отвлеклись, не дойти до бога в понедельник утром, когда совсем прижало, и в глазницах у тебя бусины и осколки, и все это долго в тебе лежало, вросло, прижилось и утренне возмужало.

Стоит поближе со мной познакомиться, сразу ясно, почему я желаю заниматься именно литературой. Дело в том, что сплетни –  это моё предпочтительное занятие. У меня редкая, видимо врожденная, способность получать от них максимум удовольствия. Объясняя это творческим переосмыслением прожитого, я предвзято сужу о людях, и засуживаю всех откровенно мошеннически. И никто мне не указ. Ну ошиблась, ну и чего – это художественный вымысел. Если где-то в беседе, например, слышится «она ушибленная своей Италией», у меня возникает невольный интерес к теме, как-то по-особенному разгорается радость в душе. Кто же обратит внимание, когда говорится «она часто бывает в Италии»? Слишком сухо. А вот «ушибленная» - это уже эпитет, подсказывает мне мое злое литературное чутье.

 Виктор Шкловский писал о таком. Пока есть на кого грешить, перу нет никакого износа.

 
Посмотрите заодно, какие трагедии разворачиваются сегодня в моей повести (откуда только?):

 Он ужаснулся, в первый раз наблюдая, как эта женщина просит. Она заискивала перед ним с мерзкой бесстыжестью некормленого животного, унижения которого заставляют оскорбиться. Как истощенная кошка, она, казалось, давно забыла о своем характере и сути. Она помешалась, показала свою изнанку, не уничтожилась, а страшнее – перевернулась шиворот-навыворот.  (мрачняяк)

(повеселее) Как маленькие дети, не мыслящие, сколько времени можно провести на морозе, через два часа мы без жалости пожертвовали холоду свои пальцы. Первыми ушли пальцы на ногах, они уснули, и их нельзя было разбудить даже простукиванием толстой кожи ботинок. Хотелось их аккуратно вынуть и перебрать, как стеклянные счетные палочки. Вышло бы, как положено, по десять несчастных штук. Возле дома пальцы на руках тоже допели свою песенку. В прихожей мы снимали с них упаковку, закусывая средний палец на перчатке, вытягивая, а потом с удовольствием выплевывая.

 (ну и бла-бла-бла)

Все время пишу, как протекает моё глубочайшее несчастье. Фиксирую, так сказать, целиком анамнез для потомков, которым, между прочим, большой привет в непременно грядущее будущее. Уверена, что вы появитесь, мои дорогие, хотя вот именно сегодня, в данный момент, к этому нет ни одной, даже самой отдаленной предпосылки. Мне смешно. «Предпосылки»…? Дорогие мои, вам к тому же стоит знать, что ваше появление будет сильно отсрочено именно потому, что я люблю слова типа  «предпосылки», и не рискую называть вещи их натуральными именами, беспричинно все  усложняя. А с поименованием  вообще у меня существует заковырка.

 Все внутри разбито в крошку, как от нескольких ударов, следующих друг за другом. Незаметно, словно ночью произошло. В пользу этой версии есть доказательство: утром проснешься, и кажется, что ночевала там, где бушует страшная давка. Обычно говорится «проснулась помятая», но не учитывается, что ещё с отхваченной рукой или головой, поскольку то были очень криминогенные места – во сне, из которого ты вернулась. Плевать, что дешевый трюк, пусть будет ещё с ножом, воткнутым в самое яблочко.
А вообще, что сны? Сны интересны только тем, кому они снятся. Плачевно, что и в жизни я как в давке – чувствую одну себя, потом - с огромным усилием – нахожу чьи-то товарищеские руки.

Воот такой глубины - воот такой ширины моя экзистенциальная яма-канава, и несчерпаемы объемы соленой её воды.

У Френсиса Скотта Фицджеральда в романе «Ночь нежна» ,в одном из эпизодов герой предлагает своим спутникам игру: понаблюдать за посетителями ресторана и найти того, кто не сделает ни одного лишнего движения кроме необходимого в данную минуту. Одни зачем-то крутят прядь волос, другие с беспокойством оглядывают зал, вытянув шею, остальные теребят часы и переставляют ноги, или делают что-то в этом роде. Наконец в зал входит генерал. Руки полководца опущены вдоль туловища, взгляд прямой, у играющих появляется надежда. Военный чинно ждет, когда ему предложат место, просто садится на предложенный стул, но, заглянув в меню, вдруг не выдерживает и с досадой скоблит лоб.

Я лично не подала бы играющим и искры надежды, но сама с интересом пользуюсь этой задумкой уже в четвертый раз. Нужно всегда ставить на то, что спокойных людей не найдется. Нет таких посетителей, которые экономили бы свои движения. Во время второй попытки я вообще видела, как одна девушка, когда её спутник вышел, раскачалась на стуле и чуть не упала. 

Но ничего я не вижу лишнего в этом движении - ей просто необходимо было упасть. Всенезря.
 

Лучший способ сорвать с себя завесу молчания – внезапно оголиться каким-нибудь плохим, слабеньким туманным стихотворением.

Как бы прикрывая этот позор, написать вдогонку чего-нибудь трезвого, отличнического, и в таком количестве, которое даст  нам в сумме со стихом – сооветствие блоггерскому ГОСТу.

 Эх, баланс-баланс. Баланс хорошего и плохого. Встряхнуть бы меня хорошенько, сбансировать от души. Если вкратце, то я нахожусь в поисках гармонии, и уже прошел год, как не сама, а под руководством. К слову, мы с девочками накануне ездили в Ломоносов, вспоминали знаменитого помора Михайло. Ночь, проселочная дорога, мужик останавливает барскую карету:

- Барин, сколь до Гармонии верст?

- Какая тебе гармония,ТРИ ЧАСА НОЧИ!

 Это все бред, конечно, но я, случается, Вконтакте и до четырех сижу, маюсь. Все ради чего? Гармонии хочется сильно.

 Пропасть, раскинувшаяся между мною и теми, кого я люблю, уважаю, хочу беречь, продолжает расти. Порой эти люди от меня так далеки, что кажутся не СОВРЕМЕННИКАМИ. Вот до чего все дошло-доехало.

 По выходным я летаю наперегонки с владельцами черных автомобилей, потому что у меня белый, а белые, согласно популярной легенде, начинают и выигрывают. Ну  и из простого кокетства, ведь белый и черный  - это почти жених и невеста, красота этой простой ассоциации всегда жмет моей ногой на газ:))

 Люблю Лену и Сашу, очень переживаю за них. Неделю назад агитировала провести аутотренинг «Кто тут бессердечная сволочь?» и аутотренинг «повышенной ступени» - «Просыпайся, это именно ты бессердечная сволочь!» Получила вроде отклик, но на реализацию нам все-таки не хватило немного пороха. Девочки, поверьте, я ни за что не дам вас в обиду, ни перед кем, особенно перед жизнью как таковой.
 

Осень лысеет, по диагонали ходят календари. Мы ходили, потом осели, на скамейке, не сентябри, не проси подарков – я никогда не умела нужное подарить. Если беседовать – то как дети – тыкать в глаза тетрадкой и выученное говорить. Не октябри, не дари подарков – я не умею подаренное носить. Осень чувствует, плохо дело, но не попросит помощи и горит. Три троллейбуса в этом городе в брюхе возят кишечный грипп. Мы присели, закрыли уши  - тупо ждем, что переболит.

Бегаю от себя и довольно далеко убегаю. В буквальном смысле – на большие расстояния. В четырех стенах меня бьет дрожь и складывает в хрупкий комок при помощи сложенных на груди рук, оборонительный жест, будто кто-то способен достать меня в моей норе и напасть. Враг же, по трагической привычке, располагается во мне. Добежать по двору до машины со сложенными на груди руками (я знала девушку, которая только так и двигается, классная, но жалкая), долго не решаться про себя на дальний маршрут и наконец проехать 50 километров до залива, поставить машину под дубом на ржавой усадебной аллее, выйти и вновь со сложенными руками, с прежней дрожью начать звонить кому-нибудь на ходу.

Я сообщаю, что нахожусь у Финского залива …нет-нет, здесь романтично даже одной, здесь потрепанный волной воздух, который таскало по поверхности воды, царапало, окунало и вытолкнуло в рощу как готовый продукт, прошедший нужную обработку. Главный фасад усадьбы желтый как обветрившееся масло, между ним и кирпичной церковью двое несут железный кровельный лист, желтую листву ещё не убирают в кучи, хотя с дубов уже нападало множество деталей, но ни одного желудя с шапочкой не найти – желуди падают все с непокрытой головой.

Дорога, идущая вдоль залива, краснеет с каждой полусотней метров, словно ждет, что я спрошу, отчего это; разглядывать её приходится исподтишка, ведь я тугой скептик и дурно отношусь к сентиментальным созерцательным прогулочкам в начале рабочей недели. Кругом полно дурацких загадок, например, почему под липами лежит много дубовых листьев, а под дубами – кленовых, зачем? ; …зачем я это делаю, неужели для того, чтобы меня здесь пробрало до костей моё убийственное одиночество? В привычной обстановке, в городе, оно уже не способно наброситься, только шипит и все дальше отпускает меня – на десять шагов вперед, на двадцать… А тут – сюда я приезжаю подставиться, положить голову на пенек, и хлопнуть по шее ребром ладони – «приступай!»

Почему парковые фонари-новоделы всегда с одним вензельком, с одной неестественной завитушкой? На эти крюки можно вешать только мыльные мочалки, а фонари выглядят на них просто смешно… Также очень люблю деревья, которые скидывают с себя не только листья, но и некоторые некрупные веточки – щедро и оригинально. За главным фасадом холм заканчивается и проваливается в низину, к заливу. Те тридцать метров, что он опускается вниз, венчаются балконом, почему-то не обставленным перилами, ограничившимся всего лишь площадкой из почвы.  Было бы это моё владение – я бы перил не пожадничала. Однажды кто-то сказал мне, что в кино можно с собой никого и не зазывать – и я в первый раз пошла одна. Сначала стал фильм для одной меня, а через пару лет все это преобразилось в мир для одной меня. По дороге захочется пообедать в ресторане у шоссе, а в городе мне нужна «Американская трагедия» Драйзера, и некоторые фильмы. Это неправда, что я хочу быть все время одна. Я не хочу!

*
Порывистый ветер методично колупает крыши пятиэтажек.  Поддевает старый усталый материал, который, спроси его, сам не откажется отвалиться. Постоянное раскачивание мучает его. Грозовое небо опускается низко, от этого в углах зданий и за кустами появляются сгустки настоящей мглы, в которых немного уютно,  особенно бездомным усталым кошкам. Сиреневые кусты, похоже, обливает черным кофе, но на каждом листике остается желтый блик как от капучино.  Крупный мусор носится по двору будто кто-то пытается размельчить его огромным миксером, но тщетно. Удается только немного помять картон и сбить острые углы с пакетов от сока. Где-то вдалеке льет лимонным светом просвет в туче. И медленно движется сюда.

На моем обеденном столе лежит книга Рэя Бредбери «Вино из одуванчиков». Мы собираем к обеду, я в последний раз выхожу на кухню за основным блюдом. В это время он переклеивает этикетку "Вино из одуванчиков" с книги на бутылку вина, приходит на кухню и восклицает с удивленным лицом: «Посмотри-ка, а это, оказывается, вино из одуванчиков. А я и не знал!!» Я гляжу ошарашено. И наконец говорю: «Ничего себе! А я и не представляла, что бывают такие вина!!! А я как раз читаю книгу с этим названием…!!!» И очень обрадовано гляжу, почти сияю, дура.

Иногда в моем голосе угадываются интонации молодого бычка из советских мультиков – твердолобость и дружелюбный восторг. А развести меня - всегда было любимым развлечением всех друзей.

У тебя обычно нет ресниц. Но их обнаруживает солнце.
 

Пока мне есть, на кого сердится и кого презирать, обида мешает мне. Она всякий раз возвращает меня к интимной стороне злости – глубокому переживанию другого человека, своеобразному соединению с ним в антагонизме. Злость – это тот вид близких отношений, в который тебя всегда затягивает против твоей воли. Есть даже злая ревность - "надо же, этот человек ещё смеет жить на свете и действовать"! В том случае, если ты не хочешь даже огромный мир делить с каким-то человеком - ты на самом деле искреннее делишь с ним его жизнь и его личность. Ты участвуешь в человеке гораздо сильнее,чем при всех прочих чувствах. Такое переживание очень ловко с тобой обходится.

Почему-то родительская паника, вызванная тем, что ребенок задерживается на прогулке, всегда переходит на братьев и сестер, тех, что уже дома. Помню, как в детстве приходилось поздними вечерами ждать брата или сестру с прогулки. Смотреть в темноту лета, представлять в отчаянии, что их уже больше нет у тебя. Фатазировать, что ты скажешь им, когда они наконец появятся – как ты обзовешь, укоришь или даже ударишь их. И вот я сижу и свирепо ненавижу брата, потому что он заставил меня испытать страх за его жизнь. Страх никогда его больше не увидеть, страх, в общем-то, основанный на любви и привязанности к нему. Как часто мы сердимся, потому что боимся потерять...
 

Уходящий месяц полностью оправдал своё название. Это был действительно ИЮЛЬ, такой же как в детстве.
Кроме автомобиля я обзавелась на днях ещё дешевеньким велосипедом. С его помощью мы сегодня с соседкой по этажу, отвергнув чересчур респектабельную идею двигаться на машине (а на самом деле из-за моей трусости), поехали добывать себе в мегамаркете соус карри к курице (и чтобы добавить столовую ложку в борщ :)).

Я тружусь над расстановкой прилагательных в том куске прозаического текста, который я бесстыже называю «повесть» и к которому Лене не впадлу писать блестящие замечания, обнаруживающие в ней добротное критическое чувство.

Город, каким я вижу его сегодня, совсем не поддается фотографированию, не разрешает выбирать из себя никаких эссенций, не угощает даже четвертинкой на пробу, не делится.

Я много гуляю ради развлечения и, руководимая стремлением оправдать свой образ жизни, нахожу в случайной книге нужную функциональную мысль.
:Занимаясь чем-то с целью иметь дела, быть деятельным, мы частенько бываем несамостоятельны, зависимы, являемся «страдательным началом». В то время как человек, спокойно предающийся созерцанию и размышлению, представляет собой высшую форму активности.
Я уже вижу, как вы смеетесь. Меня немного оправдывает то, что мое благополучие не имеет продолжительной перспективы.

Ещё меня волнует вопрос открытости, точнее сказать – собственной слишком сильной открытости. Разболтав все про себя первому встречному, я каждый раз удивляюсь, почему люди впредь считают своим долгом оповещать меня о каждом их новом кариесе? Впрочем, это чаще является подарком и знаком внимания , чем поводом для беспокойства. Наверное поэтому я и остаюсь открытой?

Подумалось и о другом. Я решила раз и навсегда, что снобизм не оправдывается в моих глазах никакими талантами. Люди носятся со своей "гениальностью" как с писаной торбой и не способны понять, как мало они на самом деле имеют. По сравнению с многообразием мира, доступным любому другому человеку.

Курящие знакомые говорят мне с высокомерной ноткой, что на время простуды расстаются с сигаретами. Сигареты в совокупности с больным горлом якобы не доставляют им привычного удовольствия. А по-моему, плохие привычки не так разборчивы, как нам хотелось бы думать. Курение игнорирует всякие соображения комфорта, скорее всего, даже создано, чтобы противодействовать этим соображениям.

Испытываю неподдельное восхищение книгой Эриха Фромма, которую мне вручила Лена пару недель назад. Прежде всего потому, что приветствую гуманистическую мысль, причем в последнее время особенно. Отмечаю, что мой личный гуманизм, если воспринимать любое мировоззрение как здание, теряет фундамент и связь с реальной почвой, делаясь каким-то пустым словоблудием, а никак не ежедневной практикой. Нашла пару мыслей, которые заслуживают внимания:

Существует авторитарная совесть и гуманистическая совесть. Первая есть голос, повелевающий нам выполнять наш долг, вторая - голос, обращающий нас к самим себе. 
 

Ничто сделанное тобой не может помешать твоему праву на жизнь и счастье.

Не понимая, что любовь – активность, энергия души, многие полагают, что необходимо лишь найти правильный объект любви, а дальше все пойдет само собой. Такой подход можно сравнить с ситуацией, когда человек хочет писать картину, но вместо того, чтобы учиться, заявляет, что дожидается, пока не найдет хороший объект, а тогда уж напишет с него полотно. Если я действительно люблю какого-то человека, я люблю всех, люблю мир, люблю жизнь. Если я могу сказать кому-то: «Я люблю тебя» - , значит, я могу сказать: «Я люблю в тебе всех, через тебя я люблю мир, я люблю в тебе и себя».

*
Кому-то не хватает жизнелюбия, чтобы спасти одну-единственную собственную жизнь.

*
Место любви занимает художественный вымысел и всякое идолопоклонство.

*
Те, кто хорошо знакомы со мной  настоящей, совсем потеряли меня из виду. Хотя в последнее время я чаще прежнего стою у них перед глазами. В окружающей суете  у меня не получается отделить себя от почвы под ногами, выделить себя из обстоятельств. Деревянный пол, на котором ты стоишь, и который принимаешь за свое продолжение, засасывает сначала по колени, потом по грудь, по плечи, пока ты не деревенеешь целиком. И вот ты уже не сама по себе, а совокупность тесных, повсюду жмущих обстоятельств, ограничивающих твою жизнь. В этой жизни тебя нет.

Самое достоверное, что я могу сегодня сказать, я обязана сказать прямо. Подруги поразили меня в самое сердце.

Эффектом неприсутствия – можно назвать ролевые обязанности девушки, чей парень заглядывается на подруг. Приходится изображать, что тебя нет, пока твоя подруга безуспешно душит свой древний, эволюционно узаконенный инстинкт понравиться любому мужчине.

На что я только не насмотрелась. Как они щипают себя за рейтузы, перед тем как присесть в глубоком реверансе! Когда на них смотрят внимательные мужские глаза, они вытаскивают такие жонглерские кегли, что трудно вообразить, в каком невидимом накладном кармане можно было до сих пор прятать этот крупногабаритный арсенал. Мы умеем говорить с расстановкой, умеем на вдохе, умеем петь песни и курить не спеша, будто получаем прямо удовольствие, а не просто глотаем дрянь. Все мы умеем, у нас есть разные цветные и в горошек кегли, которые кружатся в наших руках. Жонглирующей иллюзионистке почему-то всегда кажется, что её движения неуловимы. Но это как дурацкий картонный фокус, про который всем рассказали ещё в садике. Любому  очевидна техника исполнения, нелепость, бесхитростный лебедочный механизм, грубая бетонная стена беспрестанно ощущаемая за легкой побелкой. Бороться с архаикой внутри себя бесполезно. Как бы ни были стары и протерты твои рейтузы, глубоки потом угрызения, призрачна удача, как бы ни был мал выхлоп, ты все равно улучишь минутку, чтобы остаться с чужим парнем наедине. Тебе безусловно есть о чем говорить с ним в такую минуту. Мама и папа сказали тебе, что ты  редкая умница, и вообще ты не раз справлялась и с теми, кто познатней.

Наблюдая за сценой, я тоже выгляжу круглой дурой, неудобно стоящей на носочке одной ноги и ждущей, когда настанет время переменить положение. Даже если ничто не происходит, если воздух вокруг неподвижен, даже время действует против меня – затрачивая мои силы на поддержание равновесия. Если, скажем, я зритель, давший себе обещание не врываться на сцену к актерам, в целях выглядеть прилично и никого не шокировать, ждать окончания действия мне приходится с жарким остервенением.

Когда наконец дают занавес, всем остается, о чем подумать. Бывает, очень хочется прямодушно обнять ту, что ты обидела, и искренне отвернуться от того, кто тебя спровоцировал. Но это чувство лежит где-то не на поверхности.

Вероятно, мужчине, который систематически разыгрывает такую ситуацию, она служит способом компенсации внутренних недостатков. Или это происходит из-за постоянного желания унижать женщин, видеть их в невыгодном свете, обнаруживать их природную брешь, удостоверяться в их ничтожности. Это способ сделать один и тот же вывод в очередной раз: женщины ужасны.

*

Давай до первой крови? ...Даже если ты укусишь меня всего однажды, я тут же закончу отношения с тобой. Я трушу ввязываться в долгосрочные, изматывающие отношения, состоящие из схваток и притирок, я стерегусь эмоциональной боли сильнее, чем это следует делать. Я смотрю на первый укус с огромными от ужаса глазами. «Он меня укусил! Вы видели?» К укусившему тебя животному, например,  можно вернуться только с ружьем. Опрометчиво возвращаться к нему с голыми руками.

*Неприятно, когда человек вычеркивается из твоей судьбы, но живет и действует у тебя на глазах ещё какое-то время. Ты вынуждена понимать, с какой охотой он продолжает играть в прежние игры. В его забавах меняются действующие лица, а правила демонстративно остаются целы. Неизменен тон, класс, градус, сорт его взаимосвязей с людьми. Ты чувствуешь себя как единственный настоящий доктор среди шарлатанов: никто кроме тебя не замечает очевидного. Одновременно ты лишена возможности объявить о проблеме во всеуслышание, не будучи готовой к тому, что тебя засмеют.

За полтора месяца добровольной разлуки с компьютерной клавиатурой я расплачиваюсь теперь иллюзорным, но болезненным ощущением, что напрочь разучилась писать. Более того – говорить вслух, сама за себя.

У вас бывают в жизни периоды, когда вы мало говорите? Пропадало ли когда-нибудь на долгое время желание что-то пояснять людям, изъясняться точно, с целью выразить свои взгляды?

У меня был вот такой период полной коммуникационной апатии. Безразличие к чужим словам, когда не чувствуешь простой необходимости опровергать или соглашаться, присоединяться или настаивать, ну разве только в самых незначительных вещах, «я хочу кофе, а не чай». Как только начинаю растолковывать свою позицию - чувствую большую усталость и безвыходность.

Сегодня все хорошо, только немного теснит невозможность обсудить пройденный мной самостоятельно, в июне, материал. Но об этом я правда лучше помолчу, потому что пока трудно высказаться.

Я понемногу перечитываю Булгакова «Театральный роман», а ведь приходила в книжный магазин за чем-то глупым, легким и летним.

Мы с Леной устроили первый в истории моей квартиры ужин на балконе.

Женщины в мужском журнале, который лежит у моего брата на столе, отличаются прежде всего такими чувственными лицами, что я сильно удивилась, что у них всего-то по два соска, вместо ожидаемых мной шести.

Жизнь идет.

Во избежание вопросов о путешествии.


Там звонят до нас в Крыму, через черноту пути,
Через километры пустого места,
Через города, где люди живут быстро,
Ставят летние сеточки в каждом окне.

Я собираюсь на лучший ужин,
что только может быть при такой луне,
Уступи ванную мне,
Посиди возле батареи колотых кружек.

Мы пьем черный кофе, у которого,
будь он ночью,
белые звездочки бы осаживались на дне.

Я хочу быть разноцветной,
но ежедневно к вечеру выцветать с тобой,
Держаться за твое сердце, зашторивать, не допускать пробоин,
не засвечивать его,
уберечь его.

23.06.09

Думай сама, почему не спится:
Почему лестницы желты,
Куда не спланируешь подняться?

И только на горах Крыма
лестницы красятся серой пылью.
Скалы в волнах сильных, а море в трещинах,
Я живу тут как некрещеная: пью-ни капли не пролью.
Но от этого не веет никакой болью,
Даже маленькой.

Я пишу отсюда,
что стану смугленькой, умненькой, что всех пересмею,
Обещаю, что нарву себе роз – только вот не рву, плюю
Хотя их полные сады по Крыму.
По уму… ничего не бывает:
И только через тьму –
к свету...

22.06.09

Впечатления с каждым днем некрасиво старятся,
как дешевые вещи,
к тому же быстро.

А в Крыму остро
Пахнет жирной татарской пищей,
От тебя ею тоже – только резче.
А в Питере плащи,
А под Питером мокрые рощи.
В этих лицах можно меня найти – ищи,
Узнавай снизу по туфелькам, босоножкам,
Как можно чаще находи.

Кто-то сердится –
И у крымских мух черных
Будет значит
новый бал.

У тебя глаза такие, будто в них ещё никто не бывал
Ни одной женщины.
Ни одной трещины,
Ей-богу, что бы ты ни выпивал.

Иногда ты бываешь контур или выглядишь как овал,
Но когда я трезвая, то нет ничего проще
Видеть то, что никто ещё не открывал.

Я буду долго
варить из консервов крымских дней,
И хочу, чтобы ты попробовал.

21.06.09

Никогда не знаешь, на чем споткнется твой скепсис, этот твой главный ориентир и руководитель со стажем. Знала бы, что на соционике, подстелила бы соломки, пока под меня невидимой рукой не подложили целый матрас идиотских заблуждений. Товарищ или господин Афанасьев (хотя вряд ли этот человек согласился бы на место в любой из социальных систем), создатель книги с пошлым названием «Синтаксис любви» - блестящий и талантливый автор, подлец.

Стесняясь, все-таки воспользуюсь им же найденной отличной метафорой – и «наковыряю изюма из сайки» его книги. Хотя нет, я не могу вас инфицировать!

Моя страсть – погоня за точной формулировкой, той, что отвешивала бы изображаемому предмету ровно его вес, грамм в грамм – заставляет меня не просто изучать его книгу, но плотоядно её пожирать.

Теперь меня стоит невзначай задеть – и я начинаю, теряя под собой почву, путая лошадей с кучерами, яростно пересказывать суть соционики. Накануне вечером я, правда, держалась молодцом, заранее пригрозила Лене, что если она меня не остановит, я щас ей все расскажу подробно. Лена, к счастью, не обнаружила никакого интереса, следовательно, мне не пришлось взять на себя грех за душу очередного зараженного.

О боги, Афанасьев прекрасен! Его псевдонаучная теория – это целая система художественных образов, приготовленная, к тому же, с такими калорийными примерами, которых не произвести на свет всему мировому жж!

Подобные этой книги, псевдопсихологические, о сути которых я, видите – держусь, не говорю ни слова – обладают неприятным свойством: они начинают прорастать в твоем сознании, пускают толстые сорные корни в разную твою жизнь – личную, рабочую. Кроме прочего, они претендуют на то, чтобы помочь человеку самоопределиться, а кто же не проглотит такой крючок среди нас, не брезгующих даже простенькими психологическими тестами?

А вообще, если кто уверен в своей трезвости, можете поинтересоваться.

Каждый день я задаю себе множество глубокомысленных вопросов. И у меня есть на это причины, знание о людях относится к числу моих постоянных интересов. Но даже вопрос «что я на самом деле об этом думаю?», исправно меня выручающий, работающий как дистиллятор откровенного, прямого разговора, не спасает при попытке сформулировать ответы. Все как-то очень сложно и не поддается обрисовке.

Например, вчера мы с Анечкой говорили об общей для нас привычке подбивать итог каждому прожитому дню. Каждый день должен служить какой-то прагматической цели, которая находится в будущем. Проблема была остра, потому что мы с Анечкой, по отдельности, потратили вчерашний день совершенно не в этих целях. Мне было трудно лечь спать с ощущением свежеприобретенного долга перед собой и обещанием завтра точно исправить ситуацию. У Ани были похожие чувства. Я вяло высказалась в том смысле, что следует иногда жить ради процесса, а не ради результата, но сама себе не поверила.

Накопилась уже довольно громоздкая коллекция подобных вопросов, на которые я могу дать вполне однозначный, верный ответ. Он ответ этот не избавит меня от сомнений.

Пишу я в последнее время спустя рукава и не исправляю того, что можно доработать. В повести, которую я начала, каждый персонаж кривит душой.  Вижу это ясно, но допускаю. Пусть пока покривит, потом я решу, как он заговорит честно.

Вот так и с вопросами, которые я себе задаю – пусть пока остаются вопросами – как-нибудь потом решу, какие у них ответы.

Мало что способно впечатлить меня сильнее, чем мои чувства. Я говорю не том, что каждого человека в первую очередь волнует собственная жизнь, а о том, какое в действительности человек переживает потрясение, изучая и открывая свои чувства. Я стала отчетливо понимать, что за ощущение испытываю в тот или иной момент, и уметь его назвать.

Когда ты открываешь в себе способность различать свои чувства, называть их и проживать, это делает тебя скептиком по отношению ко многим произведениям мировой культуры.

Например, кино поражает меня своей терпимостью к симуляции человеческих чувств. Будто зрителю должно быть все равно, похожа ли изображаемая действительность на истину, или нет. Если я как зритель не узнаю в игре актера, изображающего влюбленность, никакой влюбленности, кроме самого поверхностного соответствия, что меня задержит у экрана?

Не смотреть кино – это выход. Потому что меня страшно злит фальшивое кино и фальшивые телевизионные сериалы. Смотрела тут фильм «Мои черничные ночи» и плевалась. Мало сказать, что это не отвечает моему вкусу. Для меня важнее, что это не соответствует уровню моего душевного развития. В рамках того же сюжета я готова испытать гораздо больше переживаний, но мне их не предоставили!

В телике вообще забыли про реальную жизнь. Телевизор для людей с неразвитой душой, которые не отличают настоящего от вымышленного, а вовсе не для глупцов.

Впрочем, мои вопросы не адресованы кинематографу и телеиндустрии. Меня волнует другое: я стала острее различать фальшь, и теперь не знаю, что мне делать с этой способностью. Я всегда отдаю себе отчет (во всяком случае, мне так кажется), если приходится говорить неискренне. Привычка различать недобровольное в себе - очень мешает закрывать глаза на чужую игрушечность и симуляцию.